Искусство Быть Смирным - 6, или Как Продолжается Бой?

Театр
Вчера, по в некоей мере ставшей alta vista вечерней традиции, я вытащил батарейку из настенных часов, чтобы спокойно посидеть в темноте, глядя на вечерние фонари, вытаращившиеся на меня из обозреваемых одно- и двухэтажных кварталов.
Какие-то из фонарей маячили почти на горизонте соседнего района, понимая безысходность что-то сообщить не сколько на высоту четвертого этажа, сколько на растояние, проходимое пешком за полчаса при отсутствии трамваев на ближайшей трамвайной остановке; другие, что поближе, сияли поярче, терпеливо дожидаясь рассмотрения и надеясь, что уж хоть сегодня-то они дождутся оного через стёкла окна, освобождённого несколькими десятками минут ранее от двух штор-ставней и вдвое большей их занавески, являющейся чем-то вроде панорамной пелены в те моменты, когда она полностью заслоняла чем-то поднадоевшую, но такую милую пастораль внутреннего двора пятиэтажки - а смотреть через тюль на находящийся внутри оконной рамы мир было довольно странно и даже больно для глаз в некоем внутреннем смысле этого ощущения; наконец самые ближние столбы с освещением в небольшом своём от общего числа видимых количестве несли просветительскую миссию, словно бы держа фонарь над как будто сделанными своими, если можно так выразиться, руками декорациями, а также прочими гримерными, туалетами и закоулками, что путанным образом соединялись коридорами, которые местные актёры на театральном сленге называли улицами, проездами и переулками, составляющими в своем единстве ту самую неотъемлимую от традиционного вечернего взгляда в окно картину. В одном месте это была мизансцена открывшегося взгляду пересечения дороги с не то каким-то переулком, не то просто проездом между гаражами, из которого раз в пятнадцать минут выныривали автомобили совершенно разного профиля и назначения; в другом месте - выглядывая из-за наполовину стены, наполовину крыши наполовину одно-, наполовину двухэтажного дома - поджидало своего гостя такси, столь обычное для этого времени расположения звезд на небе и от того, видимо, столь необычное в плане содержания, то есть личности садившегося, хотя, объективно предполагая, что в этот поздний час зритель, актёр или даже режиссёр местного пролетарского, судя по декоряциям, театра, которому более подходил бы статус театральной студии, уже вполне мог и не держаться на ногах, пусть даже отдыхающих на грязном резиновом коврике, правильнее было бы сказать наполнения, ибо вечерние такси более напоминают цистерны со свободно движущимся в замкнутом пространстве позади водителя веществом, чем любые другие.
После затянувшейся процедуры вынимания батарейки, в процессе которой у часов все же удалось изъять этот источник ежесекундного чириканья, я с торжеством перешедшего через Рубикон окинул взглядом не то просто стёршиеся краской, не то покрывшиеся каким-то временным инеем стрелки и, в очередной раз покачав головой по поводу патологической неточности стыковки этих молчаливых, но незыблемых (впрочем, доведя до полноты сравнения, на правду которых я имел обыкновение чихать по утрам), словно рука Ильича с памятника, указателей времени с метками, начерченными по внутреннему периметру индийского проиводства, отложил часы до их лучшего времени, которое, впрочем, должно было настать не позже, чем через полчаса.
Но, как оказалось несколько мгновений спустя, стрекочущий и сливающийся в воздухе гул часов не успокоился, продолжая сбивчиво шептать свою ворочущуюся в бреду симфонию, которая то затихала, то продолжалась с прежней ворчливостью, и мой ум, как мне поначалу показалось странным, почти даже не шевельнулся, чтобы заделать эту частую для своей привычной сансарной визуализации мира смысловую воронку, которая, впрочем, сама не особо торопилась никого никуда засасывать. То ли ум и эта взявшаяся непонятно откуда логическая черная дыра проявили политическое целомудрие образца решения карибского кризиса, то ли спокойно перевернулись на другой бок как два только что проснувшихся лицом к лицу незнакомых пофигиста, продолжая устало сопеть в подушку, но двое этих прохожих на просторах Вселенной явно были не того воспитания или, по-крайней мере, не того порядка, что бы задевать друг друга плечом, встретившись идущими лицом к лицу на вечерней улице около примыкающего к ней театра. Театр, между тем, никак не мог бы вместить тех огромных потенциальных часов, навязчиво чирикающих на меня, сидящего в закрытой, и от того слабо звукопроницаемой ложе, подумалось мне, да и соседние ложи тоже, думалось, не держали в хозяйстве таковых, ибо владельцы этих лож уже давно сдали бы обратно свои билеты из-за невообразимого грохота, который должны были издавать такие часы, а сдавали билеты нечасто, так как эта до мелочей театрализованная церемония продолжалась на лавочках у входа целый день (в процессе которой соседи по театральному исскуству, видимо, давали покидающим заведение шанс передумать, кладя их спящими в деревянные ящики, а те почему-то не обращались в общество защиты прав потребителей по поводу немедленного возврата денег за билеты, а тихо и покорно дожидались окончания партии, видимо из уважения к традициям театральной жизни - наш театр всегда манил к себе людей до гроба театральных), а то и несколько дней, а сданные билеты, несмотря ни на что, быстро возвращались в оборот, находя себе новых желающих полюбоваться правдой жизни местной театральной студии, открывающейся с балкона, так что вися такие великанские или мощные, как атомная станция, часики на стене у кого-нибудь из зрителей, текучка кадров во всем театре была бы сумасшедшей. Вопрос, тем делом, оставался открытым...
Доставая из-за обляпанных пальцами стеклянных дверец книжного шкафа давно написанные, но только что прочитанные сценарии, я понял, почему меня так неуёмно доставал звук тикающих часов, когда часы на самом деле не тикали, и почему я почти никогда не замечал их хода, когда ему на самом деле было место. "На самом деле"... Возможно, это замечание было бы неплохим названием для новой (или старой) постановки, но это не единственное, из-за чего в нашем театре снова и снова идёт это вечное представление. Судите сами:
"- Пробовал. Они не понимают даже того, что едут в поезде.
- Какой-то бред получается, - сказал Андрей. - Пассажиры не понимают того, что едут в поезде. Услышал бы тебя кто-нибудь.
- Но ведь они и правда этого не понимают. Как они могут понять то, что и так отлично знают? Они даже стук колес перестали слышать.
- Да, - сказал Андрей, - это точно. Это я на себе почувствовал. Я, когда в ресторан зашел, еще подумал - как тихо, когда нет никого.
- Вот именно. Тихо-тихо. Даже слышно, как ложечка в стакане звенит. Запомни, когда человек перестает слышать стук колес и согласен ехать дальше, он становится пассажиром.
- Нас никто не спрашивает, - сказал Андрей, - согласны мы или нет. Мы даже не помним, как мы сюда попали. Мы просто едем, и все. Ничего не остается.
- Остается самое сложное в жизни. Ехать в поезде и не быть его пассажиром, - сказал Хан."
Или вот:
"Все было бы прекрасно, если б не одна странность, сначала почти незаметная и даже показавшаяся галлюцинацией. Вера стала замечать какой-то странный запах, а сказать откровенно - вонь, на которую она раньше не обращала внимания. По какой-то необъяснимой причине вонь появлялась тогда, когда начинала играть музыка - точнее, не появлялась, а проявлялась. Все остальное время она тоже присутствовала - собственно, она была изначально свойственна этому месту, но до каких-то пор просто не ощущалась из-за того, что находилась в гармонии со всем остальным, - а когда на стенах появились картины, да еще заиграла музыка, вот тут-то и стало заметно то особое непередаваемое туалетное зловоние, которое совершенно невозможно описать и о котором некоторое представление дает разве что словосочетание «Париж Маяковского».
Вера поняла, что ее мысли незаметно приняли какой-то антисоветский уклон, но поделать с собой ничего не смогла, да и чувствовала, что теперь это не страшно.
Как-то вечером к Вере зашла Маняша, послушала увертюру к «Корсару» и вдруг тоже заметила вонь.
- Ты, Вера, никогда не задумывалась над тем, почему наши воля и представление образуют вокруг нас эти сортиры? - спросила она."
Всё это ни что иное, как бесчисленные части той другой вечной пьесы, которую играют на театральных площадках Внутренней Монголии. И только нам решать, играть её нам самим, или нет.

Advertisement